Фотограф Анри Картье-Брессон

Анри Картье-Брессон—наиболее яркий представитель так наз. «лайф-фотографии — непосредственной фотографии. Он родился в 1908 г, в г. Шантелу во Франции, в кембриджском университете изучал литературу и живопись у но интересовался также кино и фотографией* Всерьез занялся фотографией в 1930 г., объездил Европу у демонстрировал свои работы в Мадриде, Мексике и Нью-Йорке* В J936 г. началось его сотру дничество с Жаном Ренуаром в кино. Через год Картье-Брессон создает фоторепортажи для газет. В 1940 г. он попадает в плен, два раза безрезультатно пытается бежать из немецкого концлагеря, но только третья попытка увенчивается успехом. Он был основателем французского подпольного фотообщества, документировавшего немецкую оккупацию. После окончания второй мировой войны, в 1946 г. открылась большая выставка, посвященная его творчеству в нъю-йорском Музее современного искусства. В 1947 г, вместе с Ровером Капа, Джорджем Роджером и Давидом Сеймуром он основал сегодня уже знаменитое междуног родное фотографическое агентство «Магнум Фотос». После этого Картье-Брессон посетил Дальний Восток» Японию, Китай, США и некоторые страны Европы. Коллекция его фотографий является частью постоянной экспозиции Парижской национальной библиотеки. Он .получил множество различных премий, выставки его работ побывали в самых отдаленных уголках мира. Из книг Брессона стоит назвать хотя бы следующие: „The Photographs of Henri Cartier— Bresson», ,J) Une Chine а Г Autre», „The People of Moscow», „China as Photographed by Henri Cartier—Bresson», „The Decisive Moment», „A propos de VURSS».
Будучи в Советском Союзе, где я работал над своей книгой, я встретился с советскими фотографами. Я предполагал, что их будет не больше тридцати, а пришло триста. Кто-то задал вопрос: «А свои мечты Картье-Брессон фотографирует?» Все засмеялись, но я ответил: «Разумеется!» А потом мы говорили об интуиции, о том, что связано между собой и что нет, о мечтах человека и о том, что возникает в нем без его ведома.
Документ меня не привлекает. Мне это кажется скучным и потому, вероятно, как газетный фотограф, я плох. В 1946 году, когда в Музее современного искусства в Нью-Йорке была моя выставка, мой друг Робер Капа сказал мне: «Анри, держись. Ты не должен допустить, чтоб на тебе поставили штамп сюрреалистического фотографа, иначе ты останешься без работы и будешь жить, подобно тепличному цветку. Дело твое, но было бы хорошо, если бы тебя считали фотографом, работающим для газет.» Он оказался прав. И я никогда не упоминал о сюрреализме. Это мое личное дело. Что я хочу, что я ищу — это касается только меня. Иначе мне никто не предложил бы работу.
Журналистика — это запись событий. Некоторые газетчики — прекрасные авторы, другие же лишь собирают факты. Но факт сам по себе неинтересен. Интересна точка зрения, с которой автор к нему подходит. Значительную роль в восприятии фотографии играют воспоминания. Некоторые фотографии напоминают собой рассказы Чехова, другие — Мопассана. Они быстротечны и включают в себя весь мир. Но при фотографировании человек этого не осознает. В этом прелесть фотоаппарата. Раз, два — и вдруг перед вами картинка.
Я человек импульсивный, в от этого страдает я моя семья, и мои друзья. Но при фотографировании это нужное качество. Я решаю мгновенно, без долгих размышлений. Фотография — это тот же рисунок. Быстрый набросок, подсказанный интуицией, я поправки в него внести уже нельзя. Поправки можно внести только следующим снимком. Но все вокруг изменчиво и быстротечно; часто не успеешь оглянуться — а сцены нет. Вы не можете попросить «Улыбнитесь, пожалуйста, еще раз. Повторите это движение.»

Что привело вас к фотографированию?

В ранней молодости я мечтал о жизни, полной приключений. Мысль, что мне придется работать в принадлежащем нашей семье текстильном предприятии, приводила меня в ужас. Я мечтал о живописи, я отец, по своей доброте, не настаивал. Два года я учился в студии Андре Лгота. Он не был выдающимся художником, но был прекрасным учителем. Ему я обязан своими знаниями, ему и режиссеру Жану Ренуару. Фотографии я не обязан ровно ничем.

Но в какой-то момент вы должны были решать, что будете не художником, а фотографом?

Нет, я не решал никогда. Еще ребенком я фотографировал лавочки и тени я определял для себя, что из всего этого может сделать аппарат. Когда мне было двадцать и я жил в Марселе, я сделал несколько снимков, воспроизведенных в книге «Решающее мгновение».
Фотография тогда особой популярностью не пользовалась и снимки никто не купил. Я жил в самых скверных гостиницах, питался в са-хых дешевых ресторанах, чтобы хоть как-то прожить на те небольшие деньги, которые у меня были.
В 1934 г. я отправился с экспедицией в Мексику в качестве фотографа. Экспедиция провалилась, и мне пришлось поселиться в трущобе и продавать фотографии редакциям газет. Если мне удавалось заработать 75 песо, я считал это успехом.
Из Мексики я уехал в Америку и изучал основы кино у Поля Странда. В 1936 г. я вернулся во Францию и работал в качестве второго помрежа Жана Ренуара. Мне это дало очень много и я на несколько лет бросил фотографирование.

Имела ли какое-нибудь влияние на вашу фотографию работа в кино?

Одно с другим совершенно не связано. Я работал над сценарием, искал нужное выражение для актера. Техническая сторона съемок меня Не привлекает, а для выдумывания сюжетов у меня не хватает фантазия. Кино — не моя СТИХИЯ. Но очень важным было то, что мне дала работа с Ренуаром. Он, например, необычайно вежливо говорил С актерами. Он говорил обычно: «Да, да. Прекрасно. Попробуйте еще раз. Может, вам удастся снова.» Это означало не более, как: «Сыграли вы это отвратительно». Он умел «выжать» из актера буквально все. Он любил людей, с которыми работал. Он был полон любви. Но работать с ним было нелегко.

Как вы думаете, сегодня вы способны видеть больше, чем в двадцать лет, когда вы начинали?

Не больше и не меньше. Это можно сказать и по-другому. Свои лучшие снимки из «Решающего мгновения» я сделал через четырнадцать дней после того дня, как начал фотографировать. Учить и учиться — это пустые слова. Надо Жить и наблюдать. Школы фотография существуют курам на смех. Чему они могут научить? Можете вы научить меня ходить? Школы — это, можно сказать, спесивый фальшивый мир. А это потом влияет на манеру, стиль человека в работе. Работа с людьми — это совсем другое. Поэтому меня так увлекла деятельность в фотографическом агентстве «Магнум», которое мы основали. Мы сообща работали — одни быстрее, другие медленнее — я сообща критиковали друг друга.

Как вы думаете, растет и зреет с годами искусство фотографа?

Зреть? Это значит пробовать уже испробованное снова и снова, освобождаться и проникать все глубже. Я не знаю, можно или нельзя назвать фотографию искусством. Дети делают иногда прекрасные рисунки, а в переходном возрасте теряют эту способность, как если бы упал занавес. И проходит много лет, прежде чем человек не то чтобы обрел чистоту детства, она уже не вернется, но, приобретая знания, восстанавливает в себе качества детcтва.
Фотограф и учитель Жозеф Брей-тенбах сказал мне однажды, что, по его мнению, большинство хороших фотографов проявляют себя как хорошие фотографы уже с самого начала и что созревания как такого не существует.
Я согласен с этим. У человека или есть талант, или нет его. Талант обязывает. Имея талант, надо работать.

Что заставило вас работать, например, в Китае или в Индии?

По моему, интересно любое место, даже собственная комната. Но есть места более или менее живые и визуально разнообразные. После второй мировой войны у меня было чувство, кстати, как у Боба Капа и Шима (Давида Сеймура), что нужно обязательно побывать в колониальных странах и увидеть собственными глазами, какие там про-, изойдут перемены. Поэтому я провел три года на Дальнем Востоке. Я хотел присутствовать там в тот момент, когда положение на Востоке станет особо обостренным и напряженным.
В 1946 году, когда мы основали «Магнум», мир был разделен в результате войны и каждая страна интересовалась тем, как живут остальные. Путешествовать было трумно, я для нас это прозвучало призывом - иди и покажи людям, что ты видел. «Магнум» возник благодаря гениальной изобретательности Боба Капа. Вначале, чтобы заплатить секретаршам, он играл на скачках. А когда я, вернувшись с Востока, пришел к нему за полагающимся мне гонораром, он мне сказал: «Возьми-ка ты лучше anna-pat и принимайся за работу. Твои деньги я вынужден был использовать, потому что нам грозило банкротство. Меня это,- конечно, рассердило, но делать было нечего, он был прав. Он подсказал мне мест десять, куда можно было поехать. Пять-шесть из них не стоили доброго слова, два были отличными, а одно — потрясающим. И я продолжал работать.
Сегодня в работе много затруднений. Журналов — раз, два и обчелся. Ни один из них фотографа никуда не пошлет, потому что люди уже всюду были. Мир стал другим. К счастью, есть много специализированных журналов, которые хотят приобрести архивные снимки. На эти деньги можно прилично жить, но архив таких фотографий нужно собирать в течение многих лет. Для молодых начинающих фотографов это проблема.

Каковы ваши дальнейшие планы?

Сегодня во второй половине дня я собираюсь рисовать. Я не планирую свою жизнь. Чувствую себя немножко одиноким. Я не тоскую по тому, что было, потому что взаимоотношения между Капа, Ши-мом и мной были отнюдь не простыми. Мы были очень разные люди. Мы даже книги читали разные. Капа был полуночником, а я будил его в десять утра. Он позволял себе занимать у меня деньги без моего ведома. И все-таки было что-то, что пас объединяло. Капа был оптимистом. Шим пессимистом. Шим по натуре напоминал шахматиста или математика. А у меня характер вспыльчивый.

И все-таки создается впечатление, что вам их не хватает.

Странно, но я не думаю о том, что их уже нет в живых. В нашей профессии бывает часто, что мы разъезжаемся на год-два, яе видимся. Я понял, что Капа умер, только после того, как увидел его книгу «Картины войны». До тех пор я ве думал о том, что его нет в живых; просто это был человек, которого я долго не видел.
В начале 30-х лет в Париже было немного фотографов. Мы ходили на чашечку кофе со взбитыми сливками в кафе на Монпарнас. На Монпарнас я ходил и рисовать, до войны это было очень оживленное место.

Но фотографии вы отдали больше времени, чем живописи. Может, это заслуга Капа и Шима?

Вовсе нет. О фотографии мы никогда, не говорили. Мы говорили о жизни, о том, куда пойдем сегодня, в иногда вместе шли. Мы не болтали о фотографии столько, как это делают сейчас.
У меня даже желания не было говорить о фотографии. Оно появилось значительно позже, в 50-е годы, когда мы подготавливали «Решающее мгновению. Книга была совместным изданием Териада — известного издателя художественной литературы во Франции, и Симона с Шустером в США. Дик Симов приехал в Европу и сказал: «Текст тоже нужен. Что-то вроде «как это делается». Я еле удержался, чтоб не выругаться, но покраснел так, что все сразу заметили это. Говорю: «Этого еще нехватало!» Я так рассвирепел, что чуть не отказался от работы вообще. Но Тернад улыбнулся и сказал: «Вам трудно рассказать, почему вы все эти годы фотографируете? И чего вы достигли?» А я ему: «Рассказывать, почему я спускаю затвор? Понятия ие имею!» «Но попробуйте разобраться в этом, — сказал Тернад. — Моя сотрудница Маргарита Ланг запишет все, что вы скажете. А потом увидим.»
В тот раз я сказал ему: «Ну, что ж, разобраться в собственных мыслях никому не вредно.» И я написал все так, как напечатано в этой книге. Надо было лишь исправить мой французский язык, потому что говорить и писать — это не одно н то же.
Маргарита обычно горовила: «Что вы хотели этим сказать?» и так заставляла меня додумывать все до конца, а это здорово тренирует мысль. Но черезчур копаться в своей работе тоже нехорошо. Иначе человек превратится в критика.

Что вы хотели сказать этим названием — «Решающее мгновение» ?

Вас интересует название? У меня с ним нет ничего общего. В мемуарах кардинала де Регц я нашел такую фразу: «В этом мире все имеет свое решающее мгновение.» Я привел ее во французском издании, а когда мы раздумывали, как назвать книгу, это был один из вариантов. Дик Симон тогда сказал: «А почему бы не назвать «Решающее мгновение»?» Название подходило, Так что это всего лишь плагиат.
Довелось ли вам когда-нибудь точно определить момент в который вы спустите затвор? Конечно. Для этого надо быть собранным, сосредоточенным, думать, смотреть — и все. Но кульминационную точку вы все равно никогда не схватите. Вам кажется: вот, вот, этот момент. Но палку тоже нельзя перегибать. Это так же, как с едой или питьем. Надо во время остановиться. Вы нажимаете затвор, с вас спадает напряжение, но кто знает, может кульминационная точка была в следующем мгновении, до которого вы не дотянули.
Разница между хорошим и средним снимком — это вопрос нескольких миллиметров, очень маленькая разница. Но существенная. Я думаю, что между фотографами нет большой разницы, зато очень важны разницы маленькие.
Часто даже нет надобности видеть сам снимок. Смотришь на фотографа на улице и тебе все ясно. Одни осторожные, держатся скорее в стороне, другие носятся, как угорелые. В куропаток не стреляют из пулемета. Сначала нужно выбрать . одну куропатку. А потом искать другую. Может, все остальные между тем улетят. Но некоторые фотографы палят, как из пулемета. И как это ни странно, все мимо. Я люблю смотреть, как работает хороший фотограф. В нем «только же элегантности, как и в тореадоре.
Фотографировать на улице — одно удовольствие. Наиболее трудной формой я считаю портрет... Это напоминает мне биолога с микроскопом. Под вашим изучающим взглядом каждый начинает вести себя иначе. Камера фотографа должна проникнуть сквозь одежды портре так, что все сразу заметили это. Говорю: «Этого еще нехватало!» Я так рассвирепел, что чуть не отказался от работы вообще. Но Тернад улыбнулся н сказал: «Вам трудно рассказать, почему вы все эта годы фотографируете? И чего вы достигли?» Л Я ему: «Рассказывать, почешу я спускаю затвор? Понятия не имею!» «Но попробуйте разобраться в этом, — сказал Тернад. — Моя сотрудница Маргарита Лант запишет все, что вы скажете. А потом увидим.»
В тот раз я сказал ему: «Ну, что ж, разобраться в собственных мыслях никому не вредно.» И я написал все так, как напечатано в этой книге. Надо было лишь исправить мой французский язык, потому что говорить и писать — это не одно и то мхе. Маргарита обычно горовила: «Что вы хотели этим сказать?» и так . заставляла меня додумывать все до конца, а это здорово тренирует мысль. Но черезчур копаться в своей работе тоже нехорошо. Иначе человек превратится в критика.

Что вы хотели сказать этим названием — Решающее мгновение» ?

Вас интересует название ? У меня с ним нет ничего общего. В мемуарах кардинала де Ретц я нашел такую фразу: «В этом мире все имеет свое решающее мгновение.» Я привел ее во французском издании, а когда мы раздумывали, как назвать книгу, это был один из вариантов. Дик Симон тогда сказал: «А почему бы не назвать «Решающее мгновение»?» Название подходило, так что это всего лишь плагиат.

Довелось ли вам когда-нибудь точно определить момент в который вы спустите затвор?

Конечно. Для этого надо быть собранным, сосредоточенным, думать, смотреть — и все. Но кульминационную точку вы все равно никогда не схватите. Вам кажется: вот, вот, этот момент. Но папку тоже нельзя перегибать. Это так же, как с едой или питьем. Надо во время остановиться. Вы нажимаете затвор, с вас спадает напряжение, но кто знает, может кульминационная точка была в следующем мгновении, до которого вы не дотянули.
Разница между хорошим и средним снимком — это вопрос нескольких миллиметров, очень маленькая разница. Но существенная. Я думаю, что между фотографами нет большой разницы, зато очень важны разницы маленькие.
Часто даже нет надобности видеть сам снимок. Смотришь на фотографа на улице в тебе все ясно. Одни осторожные, держатся скорее в стороне, другие носятся, как угорелые. В куропаток ве стреляют из пулемета. Сначала нужно выбрить одну куропатку. А лотом искать другую. Может, все остальные между тем улетят. Но некоторые фотографы палят, как из пулемета. И как это ни странно, все мимо. Я люблю смотреть, как работает хороший фотограф. В нем столько же элегантности, как и в тореадоре. Фотографировать на улице — одно удовольствие. Наиболее трудной формой я считаю портрет... Эхо напоминает мне биолога с микроскопом. Под вашим изучающим взеля-дом каждый начинает вести себя иначе. Камера фотографа должна проникнуть сквозь одежды портретируемого, а это не шутка. В видоискателе фотоаппарата вы, собственно, видите людей во всей их наготе, неприкрытости, такими, какие они есть в действительности. Часто это приводит в замешательство.
Помню, я работал однажды над портретом одной очень известной писательницы. Когда я пришел к ней, она сказала: «Во время освобождения вы сделали мне очень хороший портрет.» Но освобождение было давно, в 45-м. Я подумал, что она вспомнила о том, как выглядела в тот раз. Наверно, думает о своих морщинах. Черт возьми! Что можно на это сказать ? Я взглянул на ноги. Она одернула юбку и сказала: «Я спешу. Это не займет много времени?» «Трудно сказать. — ответил я eft. — Вероятно, больше, чем у зубного врача, но меньше, чем у психолога.» Она не поняла юмора: «Ах, так!» Я сделал два-три снимка и распрощался. Не надо было ей это говорить.
Наблюдая за лицом, трудно говорить с человеком. Очень важно найти с ним контакт. Когда я снимал Эзру Поунда, я без единого слова простоял перед ним полтора часа. Мы смотрели друг другу в глаза. Он все время перебирал пальцы. Я сделал всего-навсего одну хорошую фотографию, четыре приличные и две никуда не годные. В общей сложности шесть фотографий за полтора часа, — вот так.
Фотограф должен полностью забыть о себе, чтобы умножить силу фотографии. Он должен слиться с тем, что фотографирует. Мысли могут иногда только повредить. Человеку не следовало бы постоянно думать, а фотографируя, излишне стараться достигнуть наперед заданного, желанного образца. Результат должен появиться сам, ибо фотография — это не средство пропаганды, а выражение человеческих чувств. Разница здесь такая же, как между рекламой н романом. Роман должен возбудить нервные центры и силу фантазии в человеке, а реклама требует лишь одного беглого взгляда.
Основой всего является поэзия. Многие фотографы носятся с какими-то странными, нелепыми фотографиями, думая, что это и есть поэзия. Ничуть не бывало. Поэзия включает в себя обычно два эле-мента, вступающие в противоречие, и между ними вспыхивает искра. Но она появляется лишь изредка и ее трудно подстеречь. Это то же самое, как если бы человек подстерегал вдохновение. Оно приходит само, когда человек живет полной, обогащающей его жизнью.
Отправляясь в дорогу за снимком, я надеюсь обычно, что мне удастся сделать такой, о котором люди скажут: «Вот это настоящее». Меня не интересуют ни политика, ни экономика. Я не расчетлив. Я человек, одержимый любовью к визуальному восприятию мира.
А кроме всего прочего, сам процесс фотографирования для меня — огромное удовольствие. Я люблю присутствовать при происходящем. Юле если бы я говорил: «Да! Да! Да!». Это те самые последние три слова из «Улисса» Джойса: «Да, да» да!» Никаких «может быть» или «вероятно». От «может быть» надо отказаться. «Да» — это мгновение. Это Настоящее. И спуск затвора означает — слиться с ним.
Как это прекрасно — сказать «ли!» Даже если это относится к тому, что вы ненавидите. «Да!» — это уже позиция.

 
Яндекс.Метрика