Фотографии Богдана Голомичека

Фотографии Богдана Голомичека

Сначала отплатим фотографу за то, что он заглядывает а личную жизнь своих сограждан. Так что Богдан Голоми-чек, 1943 г. р., живет в Янеке Лазне, где работает ремонтником в центральной котельной. Его допотопный автомобиль сделан большей частью им самим и составляет часть его жизни в той же степени, что и фотография. Быть в пути (что не совсем то же самое, что путешествовать), быть с кем-то (что не совсем то же самое, что придти на свидание) и делиться с другими тем, что возвышает жизнь, — все это, похоже, первейшие для Голомичека ценности. На них же основана и его фотография. Мало кто представляет свое поколение так своеобразно, как этот фотограф-любитель-самородок, прирожденный художник прожитого. При этом он одинаково хорошо понятен как своим сверстникам, так и людям других поколений. В этом его особый дар, равно как и то, что людям он нравится. В фотографии его интересует не только дело, но и человек, его делающий. По себе он знает, что творчество — не самоцель, а отражение жизни.
Существенных расхождений во взглядах на фотографию Голомичека нет. Терпимо к нему относятся, пожалуй, все, а настоящее уважение к его работе я встречал и у фотографов, работающих в совершенно иной манере.
Еще десять лет тому назад Карел Дворжак определил фотографию Голомичека как памятковую (ЧФ 1974, стр. 252), и то немногое, что было с тех пор написано теоретиками фотографии, так или иначе связано с этим наблюдением Дворжака. Редко встретишь такую одержимость фотографированием, как у Богдана Голомичека. Но означает ли это прямо--таки неистовое щелканье затвором подлинную страсть к фотографии? Уверен, что в случае с Голомичеком речь вдет о чем-то еще более важном. Хотя бы о сознании цены того, что именно делается. О стоимости мгновения, которое случается лишь однажды. Ведь фотография — чуткий сейсмограф происходящего, то есть жизни. Как то Богдан Голомичек уже говорил нечто в том смысле, что временами люди, возможно, еще не осознают, что нечто происходит, а он это уже чувствует. А когда он потом им показывает фото, они в этом убеждаются.
Приходится сделать вывод, что вся «проблематика» творчества Голомичека прямо связана с открытостью к людям. Чувствительность к человеческим отношениям, к волшебству момента есть искусство делиться, перевоплощаться, отдавать часть самого себя. Можно сказать, почти с юмором: дело не в фотографии, а в жизни. Фотограф можете быть столь же чувствительным к мгновениям жизни, сколь его пленка чувствительна к свету. Он может быть знатоком, любителем и художником мгновений. Остальное уже дело аппарата.
Тем не менее, на обратной стороне медали найдем фотографию. Конечно, она — воспоминание, во в то же время и картина, имеющая смысл и для тех, кто на ней не изображен. Может показаться, что Голомичек хотел бы фотографировать только для себя и для людей, с которыми в сию секунду он вместе (хоть он и немало выставляется, не исключено, что собирание «памяток» — действительно главный мотив его творчества); ничто не может, однако, помешать тому, чтобы «его» моменты не стали достоянием и других людей. Думаю, что популярность голомичековых снимков заключена в их эффекте присутствия, в их непосредственности. Люди смотрят на них с такой же очевидностью, с какой он их делает. Когда требуется комментарий, он кратко пишется ручкой на полях снимка. Наверное, каждый говорит себе, что и он мог бы так фотографировать, а что до технических параметров отпечатков на бумаге «Документ», то кое-кто тут мог бы быть и получше. Да и вообще, вся известность Голомичека родилась из того, что он смелее и работящее остальных...
Ничего общего с действительностью это не имеет. При просмотрах лавин снимков на авторских выставках убеждаешься, что их интерес и живость коренятся в оригинальности. Разумеется, кое-что не может не повторяться, но сюрпризы обычно попадаются по меньшей мере в авторских комментариях, чаще всего столь же небанальных, что и сами снимки. Голомичек же просто переполнен идеями, причем не вымышленными, не порожденными рациональной расчетливостью. Существенно хотя бы то, что никаких табу он не признает. Работает он с резкостью и без нее, при полном освещении и на пределе видимости, нет для него угла, под которым нельзя бы было снимать, абсолютно самобытные, если не единственные в своем роде композиции сменяются кадрами банальными, интересными как раз тематизацией тривиальности.
Создается впечатление, что подобное творчество должно быть совершенно нестильным. Но правда скорее в том, что стиль Голомичека заключается именно в изобразительном разнообразии. Есть тут и еще кое-что поважнее. Тогда как моментальные фото многих авторов показывают полностью застывшую, «умерщвленную» действительность, у Голомичека они непривычно динамичны, как если бы еще содержали в себе крошки времени перед спуском затвора и после него. Они способны передать не только секунды, чье значение состоит в рациональных наблюдениях, но и мгновения, окутанные волшебством прожитого. Фотография позволяет это, и Голомичек не первый, кто использует такую возможность. Определившееся чувство данного свойства фотографии приводит его, однако, и к автопортрету, натюрморту и пейзажу, сохраняющим динамичность, «мгновенность», несмотря на статичность сюжета. Особенно комплексной является подборка «пейзажей», представляющая собой относительно самостоятельную часть творчества Голомичека. Снимки эти настолько своеобразны, что имело бы смысл придумать для них иное название, нежели «пейзаж». В них нет никакого описательства, а только красоты природы в привычном смысле слова. Речь идет о полностью новом жанре фотографии. Для самого автора они попросту обрывки его постоянного скитальчества, воспоминания о времени, проведенном за рулем. Картины сумерек и рассветов, освещенных автомобильными фарами дорог, обыденных мотивов путешествий, «дорожной культуры» и т. п. Подобные кадры найдутся и в творчестве крупнейших фотографов, например у Анри Картье-Брессона или у Роберта Франка.
Но у Голомичека «эстетика повседневности» продвигается на ступеньку выше. Здесь достигается такая точка, где простота и нечеткость темы настолько тревожат, что обоснованием фотографии не может не стать вторая сторона: взгляд самого фотографа, в данном случае символически выраженный световыми конусами фар.
Пейзажи, а точнее антипейзажи, наиболее убедительно доказывают специфичность творчества Голомичека. Ев можно видеть именно в близости с личной жизнью автора, в стремлении исключить из фото все, что не составляет напрямую часть собственной жизни и не выражает ее. У Голомичека нет никаких заранее заданных тем, не ставит он себе никаких ограничений, не хочет вести обычное повествование, желает быть лишь самим собой. И все-таки сразу добавим, что он один из нас, что искренность и правдивость его снимков дают о сегодняшнем образе жизни гораздо более глубокую информацию, чем работа многих фотографов, прямо задающихся этой целью. Может быть, это и порадоксалью, но решающее значение имеет воздействие фотографии, а не замысел ев автора. (Ведь программная работа менее талантливых авторов частенько приводит к простым иллюстрациям общеизвестных истин).
Столь же парадоксально было бы пытаться вычеркнуть Голомичека из истории фотографии под тем предлогом, что его творчество — только личная записная книжка. Проще говоря, сей факт допускает прямо противоположное утверждение. (Несмотря на то, что мы уже указывали на ангажированность и четкость его творчества.) «Классическая» фотография момента, вытекающая из репортерского подхода к действительности и тесно слитая с распространением иллюстрированных журналов, равно как и доминирующий стиль «решающего мгновения», обеспечили общественный престиж фотографии, ио их односторонность мало-помалу становилась явной. Неудивительно, что в шестидесятых годах тогдашний «арбитр элегантности» Ричард Эвидон способствовал утверждению репутации Жак-Анри Лартига, а тем самым и принятию полностью нового типа «моментки». Следующие «модели» были поданы, среди прочих, Дайаной Эрбус и.-и Гарри Виноградом, форматно, пожалуй, наиболее близким к Голомичеку. (В том же плане он близок к Дагмар Хох, у которой, однако, гораздо большую роль играет заранее определенная тема.)
Сейчас продолжается как объективирование, так и субъективирование прямого фотографического повествования. Последовательность, с которой Богдан Голомичек связал фотографию со своей жизнью, вряд ли обнаружится у кого-либо еще из его современников, и кроме того дает пример почти образцового постижения одной из возможностей, предоставляемых фотографией. Тут, конечно же, должна была бы завязаться дискуссия, но мы вместо этого будем идти к заключению. Так как многое осталось недосказанным, я бы упомянул по крайней мере о связи с современным постмодернизмом. Её можно обнаружить в некоторых второстепенных внешних признаках (например, в цитировании Франка, Брессона, Судека), но также и в способе, которым Голомичек «безжалостно» подчиняет себе реальность, без колебаний делает все возможное (т. е. то, что раньше не могло бы стать фотографией). Пусть Богдан Голомичек до сих пор у нас одинок, это не значит, что он аутсайдер. Напротив, он осуществляет нечто, что сегодня необходимо. Надеюсь, что его этот вопрос нисколько не волнует и что его снимкам будет что сказать людям и в следующем тысячелетии.

АНТОНИН ДУФЕК

 
Яндекс.Метрика